Лидерство / Дело жизни

«Думаю, что могу приносить пользу не только как актриса»

«Думаю, что могу приносить пользу не только как актриса»

3 августа 2018|

Для российского кино и театра Ингеборга Дапкунайте всегда была особенной: прибалтийский акцент, нездешний шик — даже не литовский, а какой-то парижский. Когда в Театре наций вышел «Цирк» Максима Диденко: Ингеборга, играя американскую кинозвезду Марион, парит над сценой, поет и танцует. Критики и зрители единодушно отметили и как отважна актриса, и в какой она отличной физической форме. А еще — очевидное соответствие не только роли американской звезды, но и первой исполнительнице этой роли, Любови Орловой в роли Марион, хотя, по словам Дапкунайте, «задачи такой не было».

Она кажется вездесущей. По-прежнему много снимается и играет в театре. Преподает в Московской школе кино. Занимается благотворительностью: спродюсировала спектакль «Прикасаемые» фонда поддержки слепоглухих «Со-единение», уже много лет она сопредседатель попечительского совета фонда помощи хосписам «Вера».

Во время интервью для «Ведомостей» (мы публикуем его с небольшими сокращениями  прим. ред.) Ингеборга безжалостно запихнула в сумочку звонящий айфон с экраном, явно пережившим немало приключений, и призналась, что книжки по тайм-менеджменту — не для нее: нет времени читать, да и не помогут.

— Ингеборга, первый вопрос — как к художественному руководителю фестиваля «Вдохновение» (театральный фестиваль «Вдохновение» проходит на ВДНХ с 20 июля – 5 августа прим. ред.). По какому принципу вы формировали программу и каких спектаклей ждете сами?

— ВДНХ — большое пространство, хотелось предложить разный театр для разного зрителя. В программе много уличного театра, «клубный театр», Rimini Protokoll — совсем другой, фестивальный театр. Программу составлял Роман Должанский. Один из самых опытных и лучших знатоков своего дела.

Роман Должанский занимается двумя главными фестивалями европейского и мирового театра в Москве — фестивалем-школой «Территория» и фестивалем NET. Вы ходите на их программы?

— Да. Мы с Романом работаем в одном театре (Театре наций. — прим. ред.), он заместитель Евгения Миронова, художественного руководителя. Ценю его понимание театра, его вкус. Роман посвятил этому жизнь.

— То есть, если вам скажет Должанский — на что-то нужно сходить, вы пойдете?

— Очень постараюсь. Если будет время.

— А бывает?

— Бывает. Не так давно ходила на премьеру «Утопии» у нас, в Театре наций, по пьесе Михаила Дурненкова. Прекрасная работа и режиссера, Марата Гацалова, и художника Ксении Перетрухиной. Ходила на спектакль Макберни, когда его привозил «Черешневый лес».

— Не страшно делать театральный фестиваль летом, в традиционно мертвый сезон?

— Москва не бывает мертвой. Для людей, которые остались в городе или приехали в город на каникулы, наш фестиваль — отличное развлечение. Да, нельзя говорить, что все, что смотрим в театре, развлечение. Если повезет, итог работы можно будет назвать искусством. Но все-таки и театр, и кино входят в так называемый бизнес развлечений.

Это работа на Западе повлияла так на ваше понимание театра? Все-таки наследие старой русской, а затем советской театральной школы — представление о работе в театре как о неком служении.

— Я серьезно отношусь к тому, что делаю. Но это не служба. Не люблю бросаться громкими словами. Зрители приходят к нам за развлечением — даже если мы заставляем их задуматься и плакать. Мы отвлекаем их от чего-то. Или погружаем во что-то. Или даем возможность что-то пережить. В идеальном случае театр — это коммуникация между зрителем и тем, что происходит на сцене. И если она есть, то можно говорить о неком переживании вместе.

— В Театре наций у вас три работы сейчас. И одна из самых хитовых — «Жанна» по пьесе Ярославы Пулинович, ее даже перенесли с малой сцены на большую. Во время выпуска режиссер Илья Ротенберг был в статусе молодого и начинающего. Как вы согласились на эту работу?

— Ярослава Пулинович — один из самых талантливых драматургов России. Когда мы выпускали спектакль, ей было 26 или 27 лет, хотя «Жанна» — очень взрослая пьеса. Позвал меня Женя Миронов. Нам хотелось работать вместе в театре. Евгений, на мой взгляд, выдающийся художественный руководитель. Он создал театр с нуля. Один из лучших театров в Москве, театр, куда хочется идти. Если вы посмотрите на репертуар, увидите, что он соответствует названию театра. Туда хочется приходить и работать. Женя собрал великолепную команду. Директор театра Мария Ревякина. [Здесь] одна из лучших постановочных частей в стране. Конечно, мне было важно, кто будет ставить. Илья — интересный режиссер. И конечно, талантливые партнеры.

— Я спрашиваю вас про молодого режиссера потому, что на режиссеров вам всегда очень везло. Ваш второй режиссер уже Някрошюс.

— А первый — мой мастер. Я, наверное, с самого начала была избалована хорошими режиссерами. Но все-таки самое интересное, что происходит в театре, — процесс. Так получилось, не могу объяснить почему, после «Жанны» в Театре наций мы сделали две работы вместе с Максимом Диденко. Мы же не сидели, не говорили: «А давай придумаем что-то вместе». Сначала Максим ставил «Идиота». И боюсь соврать, по-моему, он хотел предложить играть Миронову, но Женя был занят — и предложил роль мне. «Идиота» мы сочиняли как бы с нуля. У Максима было визуальное решение, был план последовательности сцен, но на самом деле мы выходили на сцену в репзале и что-то играли. Я думала: ничего не получается, но так как это «физический театр», то хотя бы улучшу физическую форму.

— А про «Цирк» Максим в интервью говорил, что в роли Марион Диксон могли быть только вы — чужестранка. Да еще и со сходством с Любовью Орловой.

— Не знаю. Наверное. Максим с художником Машей Трегубовой сделали невероятно красивый спектакль, частью которого быть счастье. Я не играю Любовь Орлову в роли Марион. Такой задачи не было. Была задача сыграть иностранную актрису, которая приезжает в Россию. Референсами стали американские фильмы 30-х гг.

— Вы следите за работами своих соотечественников в Москве?

— Да, и за Туминасом, и за Карбаускисом, и за тем, как он ставит Ивашкявичюса. Адомас Яцовкис (художник) — мой друг.

— Тогда, может, у вас есть гипотеза, почему русский зритель так любит литовцев?

— Не могу это объяснить. Но в Литве всегда был очень и очень хороший театр. И столичный, и в других городах — Каунасе, Паневежисе.

— А вы себя ощущаете литовской актрисой, российской актрисой, европейской актрисой? Как вы формулируете свою идентичность?

— Если вы спросите меня, кто я по национальности, то отвечу, что литовка. Место, где мы родились и выросли, не может на нас не влиять.

— То есть думаете вы на литовском?

— Нет, думаю на том языке, на каком в конкретный момент существую. Если мне нужно будет переключиться на английский, я буду думать на нем, иначе не смогу ничего сказать. Сейчас у меня три спектакля в Москве, поэтому чаще думаю на русском. Хотя в Театре наций нет постоянной труппы, ощущаю его своим театром. Никогда не думала, что привяжусь к площадке: в свое время шесть лет работала в репертуарном театре и поняла, что при всей прекрасности того, что у тебя есть театр-дом и семья актеров, мне лучше в свободном плавании. Театр в Лондоне существует в совсем другой системе: отрепетировал, отыграл — и ушел. А сейчас у нас нет труппы, но есть ядро. Возникло чувство своего театра, наверное, потому, что мы свободны вместе. И это то, что нас объединяет.

— То есть вам комфортнее в проектном театре?

— Да.

— Раз уж речь об этом зашла, то какая театральная модель вам кажется эффективной? Как у нас или как на Западе?

— Каждая страна имеет свои традиции и специфику. В каждой схеме есть свои плюсы и минусы. В России была традиция репертуарного театра, но все равно все меняется.

— У вас ведь в Москве много и не театральной работы?

— Кино, фонд «Вера», Московская школа кино.

— Вспомните, как в вашей жизни появилась благотворительность, почему вы решили, что вам это нужно?

— Думаю, что могу приносить пользу не только как актриса. И если могу использовать какие-то преимущества, которые у меня есть как у актрисы, для благих целей, должна это делать. Не возникает вопроса почему. У нас с Таней Друбич есть один ответ: нам эта работа нужнее, чем фонду. Вроде бы даже есть исследования, которые показали, что те люди, которые занимаются волонтерством, тем, что приносят пользу другим, — самые счастливые. И за те 12 лет, которые мы вместе с фондом «Вера», было разное. Когда начинали, о нас слышать никто не хотел. А сейчас идея паллиативной помощи развивается, изменилась вся система помощи в Москве, мы тесно работаем с мэрией и Сергеем Собяниным.

— Узнали для себя что-то новое про государство, как и что в нем устроено?

— Не задавалась этим вопросом. В фонде передо мной стоят конкретные задачи. Конечно, Нюта Федермессер — наша движущая сила. Если бы не такие, как она, сейчас не обсуждались бы вопросы легализации нужнейших, необходимых обезболивающих препаратов, не было бы попытки изменить законы.

— То есть вы как в театре работаете: есть задача — вы ее выполняете?

— Скорее так. Но мы вместе ставили задачи друг другу. Что-то у нас получается, что-то — нет. Паллиативным центром, который объединяет все хосписы Москвы, сейчас руководит Нюта Федермессер. И такое мы могли сделать только вместе с департаментом здравоохранения. В каждом хосписе фонд имеет волонтеров, координатора волонтеров, а ведь хоспис — серьезное государственное медицинское учреждение. Волонтеры же не могут просто прийти и сказать: здравствуйте, пустите нас. Так что это совместная работа с городом. Одна из самых главных задач сегодня — объяснить, что хоспис — это не страшно. Что хоспис — дом, где родные могут быть все время, без ограничений в часах посещений. И одна из самых главных наших задач сейчас — объяснить больному человеку, где найти помощь. Для этого созданы горячие линии.

— Ваше отношение к собственной публичности изменилось с появлением в вашей жизни фонда и благотворительности?

— Нет.

— Как вы распределяете всё? Планируете, сколько времени надо потратить на театр, сколько — на кино, сколько — на благотворительность?

— Вы очень хорошо обо мне думаете! Системы у меня нет. Есть дни спектаклей или съемок — они понятные. А в другие дни пытаюсь со всем разобраться.

— Сейчас все читают книжки по тайм-менеджменту.

— У меня нет времени их читать. (Смеется.) Надо дочитать сценарий, чтобы встретиться с режиссером. И книга по тайм-менеджменту не поможет мне в этом.

— Есть у вас мнение по поводу последнего «Кинотавра»?

— Я видела только фильм Кирилла [Серебренникова], и то в Каннах, а не на «Кинотавре». Поэтому не могу обсуждать призы. Пока не успела посмотреть новые фильмы.

— А что касается фильма «Лето»? 1980-е — это же ваше взросление, юность. Много обсуждали: это те люди или не те. Вам как показалось?

— Я не смотрю на это с позиции, те или не те. Я выросла в Литве. Цоя знала, но не настолько. Фильм — впечатление Кирилла, его взгляд художника на то, что могло быть. Это не документальное кино. И получила от картины большое удовольствие.

— Трудно абстрагироваться от мыслей об условиях, в которых Серебренников монтировал это кино.

— Не думала об этом, когда смотрела фильм. Не должно влиять то, что в это время происходит с режиссером. Влиять должен только сам фильм. Это не всегда получается.

— Вы следите за тем, что происходит с так называемым делом «Седьмой студии»?

— Конечно. Надеюсь, что все решится, что Кирилла освободят. Я уверена: он не виновен.

— Это повлияло на ваше отношение к моменту, в котором мы живем, к стране?

— Все это грустно. Сложно, грустно, и остается только надеяться, что что-то изменится. И в случае Кирилла, и в случае остальных.

— Вы открывали свой проект обучения актеров, курируете актерский факультет в Московской школе кино. Не хотите стать мастером курса где-нибудь?

— Мне нравится, что я не мастер. Что могу звать разных людей, которые работают со студентами. Сложность нашей истории в том, что это всего два года обучения. Учатся люди, которые работают. Они должны прилагать много самостоятельных усилий. Удивляет и радует, что некоторые уже работают в кино, рекламе, потому что даже после полноценных четырех лет в театральном институте очень сложно найти работу в профессии.

— Почему вы с самого начала оказались так востребованы? Вы сказали, что вам везло на режиссеров.

— Я начала сниматься в 19 лет. И когда тебе 19, а тебя хотят снимать, и много, — возникает ощущение, что так и должно быть. Не думала тогда, что я привилегированная или что мне повезло. Казалось, так происходит со всеми. Никогда не думала, что особенная. Я была занята собой. Скажу с иронией, но это не очень сильно изменилось. Актриса должна концентрироваться на себе. Потому что, когда ты на сцене, твоя концентрация концентрирует зал.

Читать оригинал интервью на сайте «Ведомостей»

https://hbr-russia.ru/liderstvo/delo-zhizni/777334

2018-08-03T15:29:01.000+03:00

Harvard Business Review – Россия

Fri, 03 Aug 2018 13:35:41 GMT

«Думаю, что могу приносить пользу не только как актриса»

Интервью с актрисой Ингеборгой Дапкунайте

Лидерство / Дело жизни

https://cdn.hbr-russia.ru/image/2018/5z/xh06z/original-17dp.jpg

Harvard Business Review – РоссияHarvard Business Review – Россия

Harvard Business Review – РоссияHarvard Business Review – Россия