«Современное общество не ожидает ответственной архитектуры» | Harvard Business Review Russia
Дело жизни

«Современное общество не ожидает ответственной архитектуры»

Анна Натитник
«Современное общество не ожидает ответственной архитектуры»
Роман Мокров

Архитектор, художник Евгений Асс не только руководит собственным проектным бюро и работает над частными и государственными заказами, но и растит новое поколение архитекторов. Проработав почти четверть века в ведущем архитектурном вузе страны, в 2012 году Асс основал собственный институт — Архитектурную школу МАРШ, обучение в которой строится на качественно новых принципах.

Вы происходите из семьи, в которой всегда были архитекторы. Значит ли это, что ваш путь был предопределен?

Мир архитектора сопряжен с заманчивыми атрибутами и аксессуарами, которые влияют на детскую душу. Когда вырастаешь среди рейсфедеров, циркулей, транспортиров, угольников, каких-то волшебных карандашей, рулонов и чертежей, то этот мир кажется таким волнующим и завораживающим, что любой другой уже не привлекает. К тому же, живя по соседству с мастерской академика Льва Владимировича Руднева, в которой работал папа, я проводил там много времени и видел, как рождается архитектура, как делаются макеты, лепятся интересные башенки. Все это соблазняло меня. Так что, наверное, это, действительно, предопределение.

Почему вы ушли из МАРХИ и основали свою архитектурную школу?

Я пришел в МАРХИ, когда все в стране жило идеей перестройки — в том числе Московский архитектурный институт. Ректор пригласил меня принять участие в перестроечном эксперименте: вместе с профессором Валентином Ранневым мы разработали программу экспериментальной учебной мастерской. Эта мастерская была задумана как автономная структура внутри института — с определенными правами, возможностями и льготами. Первые десять лет все шло хорошо.

Понятно, однако, что такой большой коллектив не может существовать без внутренних разногласий. Институт похож на театр — там примерно те же интриги, драмы. Кому достанется та или иная роль? Что делать со стариками, которые все еще хотят играть Ромео? Изменения, происходящие в таких институциях, точно отражают события в стране и царящую в ней атмосферу. Когда стала сворачиваться перестройка, у начальства сменились ориентиры и все процессы пошли иначе. С начала 2000-х жизнь нашей мастерской стала чрезвычайно сложной. Нас пытались вернуть в русло основной программы, мы стали терять идентичность. Эксперимент, который начался в МАРХИ на переломе 1988—1989 годов, свернулся. Оставаться у разбитого корыта и возвращаться к тем программам, которые существовали и без меня, не хотелось. Поэтому с МАРХИ я закончил.

Всерьез задумываться о создании альтернативной школы я начал в 2005—2006 годах. Но понадобилось много лет, чтобы сформулировать, чего я хочу, и дождаться стечения обстоятельств, чтобы воплотить все это в жизнь. Школу МАРШ мы открыли в 2012-ом.

Чем отличается ваша школа от МАРХИ: в чем ее, как вы говорите, идентичность?

МАРХИ очень хорошая давно сложившаяся школа. Однако история советской архитектуры оставила на ней, с одной стороны, блестящий, а с другой — тяжелый след. Школа на определенном этапе остановилась в развитии. Для любого творческого вуза это очень опасно. Так что мне захотелось изменить устоявшиеся там программы, методические и идеологические принципы.

Я считал, что нужно заострить и актуализировать проблематику образования, сделать его более гибким. Традиционное образование построено на изучении предметов, отдельных дисциплин: если ты их выучил, ты молодец. Современное образование, не только высшее, но и среднее, начальное, все больше склоняется к проблемному типу: изучаются не предметы, а крупные темы, проблемы, и вокруг них строится учебный план. Например, в этом году мы со студентами работали над темой «Переосмысление гравитации». В рамках этого «переосмысления» мы должны были обратиться к физике, астрономии, биологии, истории архитектуры, материаловедению и т. д. Комплекс исследований, который мы проводили, оказался гораздо более емким, чем если бы мы изучали отдельные предметы. Постижение дисциплин в применении к конкретному проекту становится более внятным, понятным и интересным для студента. Школа МАРШ отличается от МАРХИ тем, что, если там студент в течение курса изучает, скажем, 45 дисциплин и сдает по каждой из них зачет, а то и экзамен, то у нас есть четыре крупных проблемных модуля. Это принципиально иная методика обучения.

Ну, и, конечно, у нас другая среда и атмосфера. Все отечественные вузы построены на бюрократии и наследуют от Советского Союза принципы подчиненности, строгой иерархичности. Мы хотели это разрушить и создать демократичную, свободную образовательную среду, в которой преподаватели и студенты существуют на равных. То есть преподаватель — это не офицер, а студент — не рядовой. Это коллеги, которые взаимодействуют в процессе совместного творчества. И мне кажется, нам это удалось. У нас живая энергичная среда. Учиться у нас весело.

Почему вам это кажется важным?

Потому что жизнь в такой атмосфере приятнее. И все процессы, которые проходят в образовании, не кажутся уже столь болезненными. Я с ужасом вспоминаю свои сессии: каждый раз я шел на экзамен, как на суд, — с ощущением тревоги, с ожиданиям беды. И хотя в студенческой мифологии все это окрашено романтическим флером, на самом деле это настоящее мучение. Мне казалось важным избавиться от адского трепета и страха.

Что для вас преподавание?

Преподавание — это проверка самого себя. Чтобы что-то передать ученикам, нужно это переосмыслить, прокрутить внутри себя и зафиксировать. Студент — в некотором смысле зеркало: глядя на него, видишь нечто в себе.

В то же время я убежден, что процесс обучения творчеству — это чудо: строгих правил, освоение которых позволяет научиться создавать искусство, не существует. Выращивание архитекторов происходит иным образом, а именно — чудесным.

Что, помимо профессиональных навыков, должен давать студентам архитектурный вуз?

Что такое профессиональные навыки? Я не могу точно ответить на этот вопрос. Если имеются в виду технические навыки, то они нехитрые. Чтобы научиться чертить, большого ума не надо. Среди тех, кто оканчивает архитектурный вуз, есть люди исключительно способные к творчеству и порождению ценностей, а есть те, кто все правильно делает, но никогда ничего путного не сделает.

Архитектура — специфическая дисциплина. Нет людей, от рождения способных к архитектуре. Есть дети, которые с детства хорошо рисуют, у кого-то идеальный слух, кто-то способен к математике или прекрасно играет в шахматы. Все это хорошо видно. А что такое способность к архитектуре, сформулировать невозможно.

Это, кстати, одна из причин моих разногласий с МАРХИ. Там, чтобы понять, готов ли человек получить профессию архитектора, проверяют, умеет ли он рисовать гипсовые головы. Но о способности к архитектуре это не говорит. Другое дело способность к воображению. Ведь чем занимается архитектор? Он замышляет пространственную материальную конструкцию, которой не существует. Он в голове рождает некий образ, который постепенно во что-то оформляется. Проверить, есть ли у человека эта способность, очень сложно. Ее надо выращивать. Умение порождать ценные пространственные конструкции и образы, если нам удается его привить, и есть тот навык, с которым мы студента выпускаем в мир.

В манифесте нашей школы есть простая триада, которая кажется нам важной: мы воспитываем чувствительных, думающих и ответственных архитекторов. В известной степени, это и есть профессиональный навык. Чувствительность означает, что человек умеет глубоко чувствовать окружающий мир — погружаться в него, сопереживать ему, понимать его. Он многое видит, собирает всю доступную информацию, каким-то образом перерабатывает ее и свой чувственный опыт в голове, то есть думает, и реализует задуманное, относясь ко всему с глубочайшей ответственностью. Имеется в виду ответственность не только за устойчивость здания, но и по отношению к миру, к человеческой жизни, к природе, к сообществу, для которого он что-то делает. Эти качества архитектора кажутся мне исключительно важными.

В чем заключается ответственное отношение?

Есть техническая ответственность — например, инженера, мостостроителя за то, чтобы мосты стояли. А есть ответственность гуманитарная — в медицине, в образовании. Ответственность — важная составляющая творческой деятельности. В архитектуре, я считаю, она проявляется особенно остро: вы можете не читать книг, не ходить на концерты, но не можете не замечать архитектуру. Она присутствует в вашей жизни неотвратимо. Эта неотвратимость, осознание, что ты творишь для всех людей, повышает уровень ответственности. Какие послания содержит здание, пространство, созданное тобой? Какие смыслы ты вкладываешь в них? Что, по твоим предположениям, должны ощущать люди, проживающие или пребывающие в этих пространствах? С этим связана ответственность. И она гораздо более тяжелая, мучительная, чем ответственность за прочность и устойчивость.

Считаете ли вы, что архитектура, которая нас окружает, создана ответственными людьми?

К сожалению, по большей части нет. Но ощущает ли потребитель различия между архитектурой ответственной и случайной, беззаботной, то есть такой, в которой нет заботы? Я в этом сомневаюсь. Мне кажется, современное общество не ожидает ответственной архитектуры, по крайней мере, в том смысле, который в это понятие вкладываю я. Об этом можно только сожалеть. Мне кажется, архитектор сегодня воспринимается как враг всего хорошего. Например, построили дом, даже очень хороший, но не там, где его ждали. И сам факт возникновения этого дома — уже достаточный повод для того, чтобы архитектора размазать, как вредное насекомое. В то время как качество этой архитектуры и значение этого объекта могут быть гораздо выше, чем его оценка с точки зрения уместности или неуместности.

В этом случае, мне кажется, претензии общества будут не к архитектору, а, скорее, к застройщику.

Да, но переносятся они, как правило, на архитектора. Как бы я ни стремился к воспитанию ответственности, я прекрасно понимаю, что архитектура — единственная творческая дисциплина, в которой художник выступает заложником чужих интересов. Архитектор, за исключением редких случаев, когда он строит самому себе, тратит чужие деньги, работает на чужой земле и на чужих людей. В этом смысле его позиция очень уязвима. Нередко он не в состоянии отнестись с необходимой ответственностью к тому, что ему предлагается осуществить. А отказаться бывает сложно и даже невозможно: это единственный хлеб, который архитектор может заработать своим трудом. Иногда нравственные коллизии бывают разрушительными. Способные, чувствительные и думающие архитекторы оказываются в плену невыносимого заказа и страдают от этого. Хотя архитекторы вряд ли когда-нибудь договорятся, какой компромисс можно считать приемлемым, и примут единую нравственную доктрину.

Похоже, что архитекторы, которых вы воспитываете, обречены на страдания.

В известной степени да. Современная строительная индустрия построена в основном на жадности, а не на желании создать общественное благо. Но у меня есть надежда, что этот безумный мир хищного девелопмента когда-нибудь изменится под влиянием неких гуманитарных сил. Однако до тех пор, пока архитектор — лишь инструмент получения прибыли сообществом девелоперов, инвесторов и менеджеров, пока он не может задать собственную повестку дня, ничего не изменится.

Что нужно, чтобы провести изменения?

Нужны инициативные проекты — убедительные, привлекательные и отвечающие общественному взысканию. Архитекторам нужно больше взаимодействовать с гуманитарными институциями, а не только с бизнесом. Надо выходить с предложениями к людям, искать у них сочувствия и поддержки. Для этого нужны иные институты и иные властные механизмы. Вообще сегодняшнее общественное мнение чрезвычайно разнородно: от полного неприятия всего, что происходит в архитектуре, до восторга совершенно идиотскими архитектурными высказываниями.

Ситуация в архитектуре, которую вы описали, характерна, скорее, для нашей страны или это мировая тенденция?

Это мировая тенденция, во всяком случае, в странах с подвижной либеральной экономикой дела обстоят именно так. Конечно, есть некоторые очаги архитектонической культуры, где существует своего рода общественная цензура в хорошем смысле слова. Она ограничивает жадность и не позволяет крайним формам идиотизма воплощаться в жизнь.

Где находятся эти очаги?

Например, в Португалии — это бедная страна, но с очень развитой архитектурной культурой. Или в Швейцарии — это очень богатая страна, но там не принято демонстрировать свои деньги. В Скандинавии до известной степени дела обстоят так же. Строгая протестантская мораль не позволяет людям кичиться богатством, и жадность не является главным механизмом порождения городского ландшафта.

Как, по-вашему, в идеальном мире должны приниматься решения по градостроительной политике?

Должна быть какая-то система сдержек и противовесов, в которой можно отстаивать свои принципы. Решения должны приниматься демократическим путем, а не в кулуарах на основании коррупционных интересов. В обсуждении должны участвовать не только архитекторы, но и широкий круг экспертов — в том числе социальные работники, философы, представители местного сообщества, которые отстаивают реальные интересы горожан.

Такая коллегиальность очень важна, ведь мы многого не видим и не понимаем. Например, мы наблюдаем в Москве гигантскую строительную активность — но не знаем, что она отражает. Действительно ли это чей-то запрос? Я живу в центре и вижу бесконечное строительство на месте симпатичных старых домов. В большинстве новых зданий жильцов почти нет: свет там не горит. Я не до конца понимаю, кто выигрывает от этого. Нужно ли было сносить милый особнячок XIX века, чтобы построить на его месте огромный пустой жилой дом? Мы также видим, как в самых неожиданных местах возникают гигантские жилые кварталы, офисные центры, торговые комплексы. Что это означает? Является ли это утверждением общественного блага? Это комплексные проблемы, которые не начинаются с архитектуры, а заканчиваются ею.

Каков ваш прогноз: ждет ли нас светлое будущее в том, что касается градостроительства?

Прогноз пока не слишком благоприятный. Но все очень быстро меняется, и я допускаю, что по прошествии лет этак 30 архитекторы, в том числе выпускники МАРШа, с привитыми им гуманитарными ценностями выступят с предложениями по изменению системы городского планирования. Они станут частью общественной экспертизы и будут взаимодействовать с отзывчивой демократической властью, у которой не будет коррупционных связей с девелоперами. Но поскольку пока нынешняя институциональная система не предполагает такого развития событий, боюсь, мне не удастся пожить в столь счастливое время.

советуем прочитать
Тем больнее будет падать
Креймер Родерик