«Градозащитник должен понимать, что он вышел не на бой, а на войну, что какие-то сражения будут проиграны» | Harvard Business Review Russia
Дело жизни

«Градозащитник должен понимать, что он вышел не на бой, а на войну, что какие-то сражения будут проиграны»

Анна Натитник
«Градозащитник должен понимать, что он вышел не на бой, а на войну, что какие-то сражения будут проиграны»
Фото: Олег Яковлев

В 2008 году писатель, журналист, москвовед Рустам Рахматуллин получил третью премию и приз читательских симпатий Национальной литературной премии «Большая книга» за сборник эссе «Две Москвы, или Метафизика столицы». Год спустя он стал одним из основателей общественного движения «Архнадзор», которое с тех пор активно борется за сохранение исторических памятников Москвы.

HBR Россия: Когда и почему вы заинтересовались изучением Москвы?

Рахматуллин: В восьмом классе начал «выходить в город» — так жители спальных районов до сих пор называют выезд в центр. Тогда же стал читать краеведческую литературу — это был 1980 год, как раз вышла энциклопедия «Москва». Так оно потихоньку и пошло.

Получив образование на факультете журналистики МГУ, вы сразу поняли, что темой вашего художественного творчества станет москвоведение?

Да, но писать очередной путеводитель или книгу прогулок по Москве совершенно не хотелось. Поэтому первые лет десять просто копил знания, не понимая толком, как их приложить. В 1992 году осознал, что писать нужно в жанре эссе, поскольку он дает возможность исследования посредством текста. Эссе — это творящий комментарий. Комментарий, который уходит за свои границы в область творчества. Тогда же окончательно очертился предмет, или, скорее, ракурс моего исследования — метафизика Москвы. Это изучение невидимого города — того, что над физикой, — и проявления невидимого в видимом.

Для многих город — это архитектура. Что видите в нем вы как краевед?

Краеведение, как и всякое страноведение, — междисциплинарное занятие. Междисциплинарность, если это комплексность, а не псевдонаучная вседозволенность, очень полезна. Краевед, разумеется, изучает саму геооснову, топографию или — шире — географию места. Он изучает историю города, которая не всегда сохраняет свои видимые памятники. Он изучает артефакты, среди которых архитектура занимает первое место. Он изучает литературную, кинематографическую «оглашенность» города, его представленность в живописи и в других видах искусства. Все это вместе и есть предмет исследований краеведа.

Архитектура, конечно, — самая видимая часть города. Тем интереснее находить невидимые связи между видимыми элементами.

Верно ли считать, что человек, не замечающий этих связей, не понимает города?

Думаю, что не до конца. Даже человек, утверждающий, что знает свой город, делает очень смелое заявление. А тот, кто говорит: «Я понимаю свой город», — тем более. Даже исследователи города зачастую не ставят перед собой задачу понимания; только узнавания. И даже если ставят, метафизика может им не открыться — это же происходит не по щучьему велению, не по нашему хотению.

Может показаться, что эссеистика и градозащитная деятельность, которой вы занимаетесь, — две разные вещи. Как вы объясняете связь между ними?

Действительно, эффективная градозащита — точная инструментальная работа с бюрократией, с информацией и т. д.; градозащитник — практичный человек. Однако для меня связь между двумя этими занятиями очевидна. Если исходить из того, что человек в городе — не творец, а сотворец, если через человеческое творчество проступает Замысел о городе, то, на мой взгляд, это и есть важнейший аргумент в защиту города и его неприкосновенности.

Представители такой творческой профессии, как архитектура, должны были бы отдавать себе в этом отчет. Но история показывает, что архитекторы делятся на два разряда. Одни мнят себя совершенно свободным людьми, которые реализуют свою самость в городе, другие считают себя проводниками, посредниками, записывающими, как говорят поэты и композиторы, некий диктант. Разница между произведениями этих творцов очевидна. Поэтому градозащита для меня — это, прежде всего, защита творения.

Как действуют архитекторы обоих типов?

Те, кто считает себя проводником чего-то высшего, подобны средневековым мастерам, которые даже не всегда оставляли нам свое имя. Сейчас это трудно представить: мы еще встречаем анонимных художников, расписывающих церкви, но анонимных архитекторов уже не встречаем.

Люди, полагающие себя творцами, убеждены, что форма города никак не предзадана. Для Москвы это неверно. Наибольший успех всегда постигал именно тех авторов, которые понимали, что у Москвы есть праобраз. Они — сознательно или нет — воплощали такие формы, которые кажутся всегда существовавшими на своем месте, — например, Сенат в Московском Кремле.

Как объяснить людям, почему архитектурное наследие важно для города и почему с ним нельзя обращаться варварски?

Я стараюсь не теоретизировать на эту тему. Можно ответить коротко: потому что таков закон. Как только мы начинаем защищать наследие исключительно риторически, мы отчасти уступаем противнику, который делает вид, что закона не существует и все решается общественным обсуждением. В действительности же риторическая эпоха градозащиты закончилась в 1970-е годы, когда у нас появился закон об охране памятников.

Вообще же борьба за сохранение наследия началась в период романтизма. Первой градозащитной организацией России стало Московское археологическое общество, которому в 2014 году исполнилось бы 150 лет. В распоряжении графа Уварова, одного из основателей Общества, был аристократический ресурс, был доступ к императорам, которого, как правило, не было у его оппонентов. Сейчас все наоборот: какие-нибудь строительные магнаты имеют подобный доступ, а градозащитники нет. Граф Уваров и его соратники пользовались риторикой в полной мере; теперь ей на смену пришло право.

Те, кто спрашивает, почему важно сохранять наследие, фактически задают вопрос: «Почему нужно соблюдать закон?» Не думаю, что им следует объяснять, почему. Ставя под сомнение законодательство, человек выводит себя из правового поля. Если государство, общество и эксперты приходят к выводу, что некое здание подлежит сохранению, что тут еще обсуждать? Это решение оформляется актом государственной власти — остальные должны просто исполнять закон.

Насколько строго соблюдается этот закон?

Если посмотреть на действия двух последних мэров Москвы, мы увидим, что ситуация меняется. Юрий Лужков говорил, что закон — это повод пофилософствовать. А Сергей Собянин знает о существовании статьи Уголовного кодекса об умышленном уничтожении памятников. Знает даже о том, что, кроме памятников, есть еще целая категория так называемых ценных градоформирующих объектов — охраняемых непамятников. Хотя на уровне исполнения закона ситуация по-прежнему оставляет желать лучшего. Кроме того, в самом законе есть лакуны. Мы как градозащитники стараемся писать закон, править его, а не просто прибегать к нему. Мы участвовали в работе Комитета Государственной думы по культуре над последней редакцией закона 2015 года. И сейчас у нас есть представление о том, куда двигать закон дальше.

Самая слабая сторона охранного законодательства — правоприменение. Приведу пример. За уничтожение памятника следует как уголовная, так и административная ответственность. Ясно, что уголовной ответственности подлежат только физические лица. И мы видим, что суды предпочитают преследовать вандалов административно, то есть размазывать штрафы по юридическому лицу, выводя из-под ответственности физические лица. Тенденция смягчать наказание за вандализм, на наш взгляд, неправильная.

советуем прочитать
Войдите на сайт, чтобы читать полную версию статьи
советуем прочитать
Десмонд Туту
Макджин Дэниел
Лучший сотрудник — здоровый сотрудник
Баун Уильям,  Леонард Берри,  Мирабито Энн
Прививка  от недовольства
Висек Йен,  Куазье Бенджамин,  Миколон Свен
Онлайн-рынки: проблема курицы и яйца
Андрей Хагиу,  Ротман Саймон